?

Log in

практические апокрифы


May 12th, 2005

Имя есть знамение @ 02:07 am

von_waldnacht:
Я повстречался с матушкой Ксенией совершенно случайно лет двадцать назад.

Наша эскадра была застигнута у берега сильным штормом и многие корабли получили серьёзные повреждения. Ветер не утихал многие сутки на пролёт. Крупные суда смогли уйти в открытое море, а такие небольшие, вроде того, на котором служил и я, вынуждены были дожидаться затишья у берега, и при первой возможности рассредоточиваться по местным рыбацким портикам, прикрытым от стихии скалами. Многие такие попытки заканчивались весьма плачевно, но нам повезло. Порт располагался в тихой скальной бухте и, даже, имел вполне сносный причал.
Наша группа, состоящая из трёх истрепанных штормом кораблей, вошла в бухту на рассвете, если так можно было назвать эти серо-мрачные сумерки, и сразу была радушно встречена местными. Мы тут же получили кров, горячую пищу, врачебную помощь.
Только поспав и немного поев, я вновь обрёл возможность осмысленно воспринимать окружающий мир.
Мы были размещены в просторном здании ратуши. Видимо, оно осталось ещё с тех времён, когда каждый здешний посёлок представлял собой полунезависимое государство.
За высокими окнами продолжал хлестать жестокий ливень. Прямо в главном зале были поставлены скамьи, на которых отдыхал наш измученный экипаж. В углу расположились койки с ранеными, возле которых суетились какие-то женщины в монашеских одеяниях. Они таскали одеяла, вёдра с водой, пытались накормить матросов… Среди них была совсем старая, сгорбленная бабка, которая, похоже, всем здесь заправляла. Однако при этом, наравне со всеми выполняла даже самую тяжёлую работу.
Как странно было видеть восточных христиан в этой дикой стране! Мы встречали здесь в основном мусульман, да язычников. Последние развелись в результате нынешних беспокойств…настроили своих огнепоклоннических святилищ… В одном порту видели и иезуитов. Но этих то где сейчас нету?
И вдруг эти инокини. Откуда? Ближайшие из известных монастырей находятся во многих милях к северу.
Многие наши матросы, придя в себя и отдохнув, уже помогали ухаживать за ранеными. Они как-то сразу попадали под командование той бойкой старушки, которая, как выяснилось, неплохо говорила по-нашему.
На улице всё более темнело – я провалялся без памяти весь день. Постепенно местные жители, которые приносили в ратушу продукты и одежду, разошлись по домам, стало гораздо тише. Похоже, что ни у кого из офицеров не осталось сил даже для того, что бы сделать перекличку. Всё это отложено до завтрашнего дня. Монахини остались следить за больными. Вокруг бойкой старушки собрались сёстры – она что-то негромко рассказывала. Постепенно, туда начали подсаживаться и не спящие ещё матросы.
Я был несколько заинтригован: что может удержать ото сна человека, который несколько дней провёл на беснующихся волнах, пытаясь спасти себя и своих товарищей?
Тихо подойдя, я разместился на свободной скамейке и стал слушать.
Старушка говорила тихим, мягким голосом, немного причмокивая беззубым ртом.
Единственный светильник, который стоял возле нее, выхватывал из наступающих сумерек только небольшой кусочек зала, что создавало ощущение уюта. Будто сидели мы не в доме собраний, а в маленькой тихой комнатке. Старушка рассказывала о том, как несколько дней назад сюда забрела банда огнепоклонников и попыталась разорить их маленький монастырь в пещерах. Бедные, заплутавшие люди! Как местные рыбаки, собравшись, прогнали их.
Эти простые слова вряд ли заинтересовали бы наших матросов, которые уже давно были наслышаны о ватагах мародёров и язычников, грабящих деревни. Но что-то непонятное удерживало нас на местах. Мы слушали в общем-то, обычные для войны истории с большим интересом, мы искренне переживали за эту несчастную страну. В старушкином голосе была какая-то странная сила. Даже матросы, которые были известны мне своей плохой дисциплинированностью, и те, затаив дыхание, позабыв свои извечные, грубые шутки, смотрели на монахиню с глубоким уважением.
Но откуда она сама взялась здесь? Этот вопрос не давал мне покоя. И я уже хотел спросить её сам, как наш мичман опередил меня.
- Да что обо мне говорить? – Удивилась старушка. – Старая я, помирать скоро, что вам обо мне слушать?
- Правда, матушка Ксения! – Подхватила одна из сестёр. – Расскажи, пожалуйста.
- Расскажите. – Почти хором попросили несколько матросов, будто дети, вытягивающие из родителя вечернюю сказку.
- Вот сдалась я вам. Ну да что ж с вами поделать…

Вот что мы услышали.
Матушка Ксения, родилась почти 83 года назад, в семье торговцев пряностями средней руки, во многих милях к северу отсюда. Девочку нарекли Лукией. Семья её придерживалась восточного христианства.
Лукия получила хорошее по тем временам образование (для девочки – просто прекрасное). Когда Лукия выросла, то почувствовала, что в мире ей неудобно и одиноко. Наставала пора выдавать её за муж, но она всеми силами противилась этому, так как приняла решение из мира уйти.
Нечего и говорить, что родители её были против. Больше года они уговаривали её хотя бы остаться с ними, хотя бы не уходить. Но Лукия была непреклонна: в мире она жить не сможет.
Видя неприспособленность дочери к окружающей жизни, родители всё же дали ей своё согласие, с тем условием, что сами выберут монастырь.
Рядом с городом располагались несколько крупных и богатых обителей. В одну из них и отпустили Лукию.
Но то, что она увидела за их стенами, несколько отличалось тех рассказов, которые ей довелось слышать. Общежительный устав существовал только на бумаге. Знатные инокини из богатых семей, продолжали всю ту же жизнь, что велась ими в городе. Бедные – услужали им, как рабыни. За послушницей Лукией ходили три другие девушки, явно направленные сюда родителями. Они не отставали от неё ни на шаг, во всём ей помогали, не позволяли делать никакой работы. Матушка-настоятельница чрезмерно и без всякого повода хвалила Лукию, обещая ей скорый постриг за «такие подвиги веры».
Часто приезжали навестить дочь родители.
А безродные насельницы очень часто так и умирали послушницами.

Вся эта бутафория страшно угнетала Лукию. Она чувствовала себя обманутой. Ей совсем не хотелось, что бы её постригли в образ ангельский в таком монастыре.
И вот мать-настоятельница вызвала её к себе в покои и объявила, что через день торжественно свершит её постриг. Родителям Лукии конечно же, сообщили – они приедут навестить свою дочь и поздравить её.
Лукия была в отчаянии. Она уже не в силах была терпеть такое лицемерие. Что бы не наговорить матушке дерзостей, она выбежала из её покоев.
А настоятельница совсем не удивилась – она не раз видела, как счастливые послушницы убегали рассказать подружкам такую новость.

В ночь перед постригом, Лукия сбежала. Пробравшись мимо своих спящих прислужниц, она выбежала за стены обители, и поспешила на юг. Там, как она знала, делами монашества основывалось множество новых монастырей. Новых - значит небогатых.
Лукия шла четыре дня, питаясь на те деньги, что дали ей родители. Она спрашивала местных жителей, нет ли по близости какой ни будь новой обители.
Так нашла Лукия монастырь, расположенный в отроге большой горы, упёршийся крутыми обрывами прямо в море.
Насельниц в нём было ещё совсем немного, что очень понравилось Лукии. Игуменья с радостью приняла её, но предупредила, что жизнь предстоит сложная. Лукию это не испугало.
Когда стало известно, что Лукия образованна, её привлекли к переписке некоторых книг, имеющихся в монастыре. Укрывшись от суетливого мира, который так подавлял её, Лукия ощутила прилив сил. Целый год она проработала в маленькой пещере, почти не выходя наружу. Только по большим праздникам вместе с остальными сёстрами ходила она в ближайший город на богослужения.
А монастырь рос. Приходили новые послушницы… у подножия горы сёстры возвели небольшую церковь.
Лукия была первой, кто восприял в ней ангельский образ. Настоятельница, наслышанная об её жизни, решила дать ей имя Ксения, что значит «Странница».
Прошло два года. Монастырь был широко известен и почитаем в тех местах. Матушка Ксения работала во всё более растущей библиотеке, продолжала своё образование.

Эта земля никогда долго не знала мира. То крупные государства объявляли её территорией своих интересов, то местные феодалы грызлись за неё между собой.
Правители менялись с поразительной скоростью. Христиане, мусульмане. В старые времена и язычники. И каждый считал своим долгом оказать монастырю внимание. Обложить ли тяжёлым налогом, одарить ли золотом для украшения храмового убранства.
Один из этих многочисленных правителей считал совершенно необходимым переписать всё имущество в своих владениях. А так как говорил он о себе как об истинном христианине, то трогать монастыри не захотел. Повелел только записать, которые из них мужские, а которые женские. По всем его немногочисленным владениям поразъехались грозного вида чиновники – вчерашние вояки, а то и просто разбойники.
Монастыри грабить им велено не было, а по сему особого интереса к ним переписчики не проявляли.
Так случилось и с горной обителью, где жила матушка Ксения.
Гружёные добычей «княжеские мужи» подъехали к его воротам в воскресенье, когда отслуживший священник как раз выходил из его ворот, – он возвращался в своё селение.
Увидев его окладистую бороду, утомлённые долгой ездой сановники посчитали вопрос о статусе монастыря решённым. Борода – значит мужской.

Что бы прославить имя своё в веках, всехристианнейший правитель велел зачитать итоги переписи на площади в своём главном городе. Так люди узнали о новом мужском монастыре.
Через некоторое время к новой обители потянулись странствующие монахи и желающие послужить Господу. И конечно, немало удивлялись, видя инокинь в «мужской» обители.
Матушка Ксения так же удивлялась такому положению дел. Но более всего она удивлялась речам насельниц монастыря.
- Ни к чему волноваться! - говорили они. – Завтра придёт новый повелитель, он превратит нас обратно в женщин!
- А как же люди, что приходят сюда? – отвечала матушка Ксения. – Нам нельзя молчать! Так мы станем соучастницами обмана!
- Но если правитель переменит своё отношение к нам? Если прикажет разорить монастырь?
- Тогда нам нельзя остаться здесь! Уйдём из этих мест, разрушенных безумным словом и восстановим обитель!
- Но ведь здесь у нас и кельи и храм! Куда нам уйти? Потерпи Ксения! Скоро нас вновь назовут женской обителью!

Не видя себе поддержки среди сестёр, не надеясь уже переубедить настоятельницу, Ксения просто ушла.
Она верила, что имя даётся не случайно и им нельзя пренебрегать.
Уйдя в очередной раз, она решила поселиться в какой ни будь пещере и жить там, в согласии с Господом и самой собой. Пусть там не будет ни книг, ни библиотек. Зато там будет Спасение.
Она нашла тихое место у скалистой гавани и, выбрав себе пещеру, поселилась в ней. В начале ей было очень тяжело. Нечего было есть, жить на простом камне было ужасно неудобно. Но постепенно быт наладился.
Да ещё и около удобной бухты появились поселенцы – рыбаки. Они тоже ушли от притеснений какого-то властителя.
Постепенно о матушке Ксении, как о великой подвижнице прознала вся округа. К ней потянулись за советом. А вскоре в пещеры начали приходить другие монахини, разочаровавшиеся, уставшие от неискренности и лицемерия. И Ксения не могла им отказать. Всё же одиноко было ей одной. Так, не желая того, она превратилась для округи в некий образец благочестивой духовной жизни. В этой обители не было ничего. В ней была только обитель. Только главное. Вскоре в посёлке появилась церквушка, выстроенная самими жителями. Очень редко приезжал священник, за многие дни пути, откуда-то с севера,

Так прошёл ни один десяток лет. А как будто ничего и не изменилось в этом тихом месте.
Рыбаки ловят рыбу, рождаются, живут, умирают. А монахини молятся о них, о мире. Да приезжает изредка священник, уже другой, правда.

Матушка Ксения замолчала. Было видно, как утомил её рассказ. В зале тут же стало как-то очень тихо. А перед глазами всё стояли нарисованные ей образы.
Но история явно не была закончена.
- А что же случилось с тем, переименованным монастырём? – спросил один из матросов.
Старушка улыбнулась. Она ждала этого вопроса. И это не была улыбка самодовольства. Скорее, так улыбается воспитатель, когда ребёнок задаёт нужный вопрос.
- А что с ним могло случиться? Как стал он мужским, так и остался. Сначала поселились там те мужики, что приходили. А дальше то оно понятно, пошло-поехало. Наши то монашки, кто сбежал, а кто и остался. Зачем им уходить? Там им всё, что потребно, есть. Так и не стало там монастыря. Другое там стало… так что вы именами не бросайтесь. Имя, оно кое-что значит…





При критической поддержке kunitsa и chibisovitc.
 

April 13th, 2005

сказал запости -не назвался. А мне что? я запостю. @ 04:37 pm

kunitsa:
Позабыто добро,
Позаброшены церкви.
Позабыто все то,
Что напомнит о смерти,
О невечности тела,
О свободе души,
О молитве несмелой,
Что звучала в тиши.
Посмотри мне в глаза,
Прочитай мои мысли,
Чтобы после сказать:
"Cмысла нет в этой жизни."
Принеси мне вой ветра
И невинно зареж.
Я-кровавая жертва-
Дань эпохе "нью-эйдж".

Анономно.
 

April 2nd, 2005

Без названия @ 01:39 pm

kunitsa:
Ты видишь, Господи, и терпишь,
Такие нравы на Руси!
Здесь продают Твое "Помилуй",
Меняют на вино "Спаси".
И ждут заблудшие созданья,
Что словно в сказке скрипнет дверь
И Ты им явишь чудо Жизни,
Не важно верь или не верь.
А коль не явишь, значит, нету
Тебя и ангелов твоих!
И не к чему давать обеты:
"Себя дурачить не дадим!"
И говорят: "Я мог бы верить
Но в религию рабов".
И снова ждут, что скрипнут двери,
Но..Заржавел души засов.
2001 год
 

March 27th, 2005

Единственная дорога @ 03:15 am

von_waldnacht:
Дорога была грунтовой и очень пыльной. Вокруг, под раскалённым солнечным диском, звенела кузнечиками среднерусская степь. Трава, уже пожелтела от жары, только кусты репейника торчали из неё, грязно-зелёные.
Небо, поразительно голубое и непривычно широкое для городского жителя, окружало Петю со всех сторон. А где-то слева, почти по линии горизонта, протянулась, цепью, высоковольтка ЛЭП.
Петя плёлся почти два часа и, судя по карте, не прошёл и половины маршрута. Вот там, где ЛЭП пересечёт его путь и будет середина.
Петя не был любителем пеших походов. Просто он был большим оптимистом.
Когда он сошёл с поезда выяснилось, что автобус, идущий до Больших Васюков, пункта Петиного назначения, неисправен. И судя по количеству измазанных маслом запчастей, разложенных вокруг машины прямо на земле, по недвусмысленным оборотам речи водителя, занимающегося ремонтом, она не скоро будет дееспособна. Петя посидел в тени билетной кассы, прогулялся по городку, внимательно осмотрел здание местного краеведческого музея (который был закрыт), построенное в позапрошлом веке. И вернулся к автобусной станции.
Гора грязных железок около старого ПАЗика не только не уменьшилась, но и увеличилась.
Делать было нечего. Он достал карту и, убедившись, в каком направлении от рельсов должна вести нужная ему дорога, взвалил на спину рюкзак, нацепил бейсболку и тронулся в путь.
А топать предстояло более двадцати километров. Стрелка часов упёрлась в цифру одиннадцать. А значит, основной путь ему придётся проделать под самым солнцепёком. Но не сидеть же здесь до вечера!

И вот, городок скрылся из виду. Под ногами скрипели камушки, орали без удержу глупые насекомые. За всё время путешествия, он видел только две машины. На встречу проехали: жутко дребезжащий, доисторический ЗИЛ, да невесть откуда взявшийся милицейский «козлик».
А солнце всё сильнее поливало дорогу зноем. Рюкзак налился тяжестью, спине под ним было жарко, ноги жутко устали – спортсменом Петя не был. К концу первого часа он понял, что не рассчитал своих сил. К концу второго, – злясь на себя, на солнце, на дорогу, на автобус и более всего, на своего друга, который пригласил его к себе на дачу, в эту глушь, сбросил рюкзак на обочину и уселся на него верхом. Легче от этого не стало. Было так жарко, что он невольно поднял голову, в поисках открывшейся над ним гигантской духовки.
Духовки не было. Было лишь бескрайнее небо.
Оставалось лишь обречёно засопеть носом.
Если он хочет дойти, то ему нужно отдохнуть. Но отдохнуть в этой «Сахаре» без тени – невозможно. Петя, охая как старый дед, поднялся и принялся обозревать окрестности, в поисках хоть чего нибудь, возвышающегося над полем... и чуть было не запрыгал от радости – по дороге, со стороны городка двигалась какая-то машина. Ещё так далеко, что даже нельзя было разобрать, какая именно.
Но в условиях, когда от пункта А до пункта Б ведёт всего одна дорога, согласно карте не имеющая развилок, любая машина – попутная. Петя схватил рюкзак и, встав посреди дороги, принялся усердно размахивать бейсболкой, будто Робинзон Крузо, вслед уходящему кораблю. Не заметить такое феерическое зрелище было невозможно. Водитель «Жигулей», всё более четко видимых на фоне «плывущей» в жаре степи, на всякий случай даже сбросил скорость.
Когда старая «копейка» остановилась, Петя бросился к ней, просунул голову в открытое настежь окно и задал бессмысленный вопрос:
- До Васюков?
- Ну. Ты откуда такой взялся? – за рулём сидел молодой мужик, с аккуратно подстриженной русой бородкой и ясным взглядом.
- Что? А… из Москвы… сколько возьмёте?
- Вот сразу видно, что городской! – прохрипел сидящий рядом – залазь, не обижай людей!

Мимо мелькали всё те же кусты. Слева плыли всё те же столбы ЛЭП. Но уже намного ближе. В открытые окна машины хлестал ветер. Он и привёл Петю в чувства.
Между его неожиданными спасителями шёл горячий спор. Но пока он в полуобморочном состоянии валялся на заднем сидении, слова совершенно не воспринимались. Теперь Петя мог прислушаться.
Водителю было около 25 лет. Довольно щуплый и невысокий, он был одет в простую белую футболку, которая висела на его узких плечах как на вешалке, да потёртые синие джинсы. Не смотря на столь нереспектабельную внешность, он говорил хорошо поставленным голосом, хорошо отточенные, законченные фразы. Говорил горячо, зло, эмоционально. Поэтому, ещё до того как Петя смог вслушаться в суть разговора, он проникся к «оратору» симпатией. Второй мужик, на вид лет сорока, представлял собой типичного селянина, каких Петя не раз встречал под Москвой. Коренастый, загорелый до черноты, не бритый и насмешливо-грубый, но как будто бы добродушный. И если в красноречии он явно уступал своему товарищу, то превосходно компенсировал этот недостаток, вставляя к месту и не очень, простонародные выражения разной степени неприличия.
Как ни странно, разговор шёл о «русском» и «нерусском». Говорил в основном Оратор. Оскорблённым тоном он рассказывал о беззакониях забывшего свет Христов народа. О правителях-жидомасонах. О по-большевистски настроенных губернаторах-сатрапах, запрещающих батюшкам восстанавливать свои храмы. Об ордах язычников, расплодившихся в регионах. О всепоглощающей вражьей пропаганде. О сатанистах-телевизионщиках.
Для Пети такие слова не были чем-то новым. В православном ВУЗе, где он учился, такие разговоры были вполне обычными. Но слышать их от простого сельского жителя, в сотне километров от какого-нибудь города… В общем, он был заинтригован.
Спутник Оратора, которого Петя успел обозвать «Колхозником», не хотел давать спуску оппоненту. На него сыпались обвинения в ретроградстве, мракобесии, антисемитизме.
- Ты чё, - орал Колхозник – хочешь сказать, что это народ блин, во всём виноват?
- А кто же допустил до власти богомерзостных масонов?
- А чё, и я тоже?
- И ты. И я. И все мы. Только есть люди, которые готовы перевернуть ситуацию, которые не согласны просто ждать, пока Россия погибнет под НАТОвскими бомбами.
- Не, ну…так тебя! А я вот ничё не допускал! Эй, парень! – Колхозник повернулся к Пете – ты допускал жидов до власти?
Прежде чем он успел ответить, Колхозник повернулся обратно.
- Во! Он тоже не допускал! А чё те в жидах не нравится? Мне вот как-то фиолетово, кто-да-где жиды. Ничё плохого от них не видел!
- А кто народ столько лет спаивал?
Замечание прозвучало явно не по адресу. Колхозник закатился громким хохотом, напоминающим гусиную икоту.
- Не, ну вот пашет блин! Не, парень, – Он снова повернулся к Пете, трясясь от смеха, и вытирая проступившие слезинки огромным загорелым кулаком, – Тя жиды спаивали?
- Нет. Но ведь они держали кабаки и трактиры. – Робко заметил Петя.
- Именно! А сейчас они проводят антигосударственную политику!
- Это кто там жид?
- А вот господин N. Знаешь, как его настоящая фамилия? Шнипельшниц! И таких десятки!
- Так они же за демократию! – Привёл Колхозник убийственный аргумент.
- Вот потому что жиды и есть! Одно превосходно вяжется с другим!
- И ты тоже слышал, что он жид? – Колхозник вновь адресовал вопрос Пете.
- Ну…да. – Петя и вправду что-то такое слышал.

Он всё больше втягивался в спор. И всё более принимал сторону Оратора. И не потому, что был с ним во всём согласен, просто как-то так выходило. Ведь многое из того, о чём он говорил, было правдой. А Оратор, получив поддержку, всё более распалялся.
- Мы научим народ быть опять русским! – Громогласно, будто с амвона кричал он.
А потом повернулся к Пете и тихо, заговорщически шепнул:
- Ну, когда царя то изберём?
И улыбнувшись, подмигнул. А Пете стало немного страшно.
Колхозник всё больше молчал. Видимо убедившись, что его аргументы на Оратора не действуют. Теперь спор практически перешёл в пламенный монолог, на тему меньшей крови, нападения США на Святую Русь и идоложертвенных йогуртов.

Дорога теперь тянулась через рощи. До Васюков было всего ничего. И тут Колхозник, давно уже молчавший, предложил срезать остаток пути по старой лесной дороге.
- Зачем лишнего ехать, когда здесь раз! И всё!
- Лучше уж я по известной дороге поеду! – Отвечал Оратор.
Но его товарищ не унимался и, в конце концов, решено было ехать по лесу.
- Вот здесь налево. – От грунтовки отходила едва заметная тропка, уходящая прямо в лес. Сам Петя никогда не признал бы в ней дорогу.
- Может, не будем?
- Давай, давай, заворачивай!
Машина запрыгала по ухабам, по брюху зашуршала сухая трава. В окна вместо ветра, тут же полезла липкая жара.
Тропка, которая раньше использовалась лесовозами, спускалась в какой то овраг. Бугры становились всё более буйными. Приходилось держаться за поручень у окна, что бы не удариться головой о крышу. Но машина всё дальше лезла в лес.
«Что это их сюда потянуло?» - думал Петя. - «Всё им хочется куда то в дебри»
Под колёсами захлюпала ещё не высохшая грязь. По крыльям скребли ветки.
- Вот там уже и просвет! – Колхозник ткнул пальцем в лобовое стекло. – А ты боялся! Вот почти и Васюки.
И в этот момент, выбирающаяся из оврага машина села брюхом.
- Вот и Васюки! Вот и слушай вас! Вот и съездили налево!
- Сам виноват. Нужно было быстрее выезжать! Что теперь?
- Яснее ясного! Едем назад.
Заскрежетал рычаг передач, старенькая «Копейка» подалась назад… и встала.
Назад вернуться было нельзя.
- Вот тебе и яснее ясного. Вылазь!
Всё выбрались из машины прямо в кусты. Под ногами – мягкая чёрная грязь. В воздухе - запах сырости и хвощей. В солнечных лучах, хорошо заметных между деревьями, крутится мошка.
Машина увязла основательно. Брюхо покоилось в грязи, колёса чуть касались земли.
Оратор и Колхозник громко ругались. Обвиняли друг друга во всём, чём только можно. Предлагали варианты спасения машины. А она, не смотря на это, всё оставалась в грязи, куда они её загнали.
Петя спрашивал, чем можно помочь, он его присутствия не замечали. Колхозник предлагал подложить под мост домкрат и, подняв машину над колеёй, свалить её в сторону. Так делают в соседней области. Ну и пусть делают в соседней, возмущался Оратор. Это не наш метод.
Они всё кричали, а машина всё стояла.

А Петя всё шёл. Потому что ничем не мог им помочь. Когда он понял, что эти двое не успокоятся, пока не выяснят, кто загнал машину в грязь, он взял рюкзак и пошёл по дороге к просвету. А сзади доносились бессильные крики, – его исчезновения не заметили.
Когда он поднялся на пригорок, лес кончился, и за полем, он увидел Большие Васюки.
Пожалуй, нужно будет узнать, есть ли в деревне трактор.
 

March 21st, 2005

(no subject) @ 02:05 pm

kunitsa:
Леночка Ермолова считала себя верующей, но не религиозной. Бывало, потянет в храм, сходит, а потом несколько месяцев живет- не вспоминает об этом. Но на шее у нее с детства висел крестик. По привычке она с ним никогда не расставалась. Однажды, пошла в баню, сняла, а одеть забыла, так потом весь день наперекосяк. Леночка решила, что все неудачи того дня, от того что, крестик не одела и больше никогда такой оплошности не допускала. Пусть висит, есть не просит.
У Леночки была хорошая работа, все как у всех. А потом она познакомилась с замечательным молодым человеком- любовь, отношения. Dвот однажды, Леночка вновь была со своим милым, и случилось так, что крестик он с шеи ее снял. В тот день у них порвался контрцептив, и оба были сильно напуганы. Вот тебе и хорошая работа, вот тебе и пожили для себя. Сидит Леночка плачет и видит крестик ее на подушке.
Вспомнила, как когда-то в бане его оставила и поняла в чем причина несчастья. Одела она крестик и начала молиться. Впервые в жизни по-настоящему, вдумчиво, от всего сердца. Случилось чудо. В тот же день начались обычные женские дни, на две недели раньше срока. Леночка пошла в храм и поставила свечку и стояла она перед образом распятого Спасителя и плакала.
 

March 25th, 2005

Дэв @ 02:30 am

von_waldnacht:
Красное солнце всходило над градом,
Зубцы и башни багрянцем снедая,
Золотом крася чалмы минаретов,
Тьму из султанских садов прогоняя.

С купола, что над дворцами вознёсся,
В ярких, премудро изгнутых чувяках,
В поясе златом со вострую саблей, стали дамасской,
Глядит, развалившись, демон, раскинув гротескные крылья.

Звёзды с печалью опять провожая,
Щёлкает звонко стальными зубами,
Лапы скрестив на чешуйчатой груди,
Он с недовольством светило встречает.

Скоро уж сгинет ночная прохлада,
Столько приятная тени созданью,
Зноем нальются восточные рынки.
Вновь затолпится народ у колодцев.

Крики торговцев, мычанье скотины,
Гомон толпы, скрип несмазанных осей
Старой арбы, вновь заполнят проулки.

Скоро потянутся люди к мечетям, вновь,
На призыв муэдзинов привычно,
Гулко к Аллаху взывая склонившись,
Там, где застало их время молитвы.

Пылью умыты от частых поклонов,
Чётки сжимая молебных усилий,
Взоры возносят к небесной лазури, к яркому солнцу.
Дэв же высматривал в том нерадивых.

«Нет, не обманете мудрого стража,
Ваши пороки открыты от века,
Губы бормочут воззванья к Аллаху,
Души же ищут отвратных деяний!

Я же единый к Аллаху приближен,
Здесь на земле, его бич,
Я караю неверных!
Тех, кто в бесстыдстве своём,
Лжи предаётся, пророка позоря!

Я лишь единый, во плоть облечённый служу Магомету!»

Так думал Дэв, предвкушая жестокую кару.

Гордый! Смотри, твои крылья истлеют!
Саблей твоею твоя же глава отсечётся!
Праху отдал свои помыслы – в прах превратишься, презренный
 

March 14th, 2005

В начале славных дел. @ 02:58 pm

von_waldnacht:
В одной деревушке в самой глубине леса, родился Хорёк. Родился он от благочестивых родителей, украшенных многими добродетелями. Жили они бедно, но с Господней помощью устроили Хорька в хорькоучилище. И возлюбил он премного учение книжное и удивлял мудрых учителей своим усердием. По любви к родителям, Хорёк помогал им по хозяйству. Колол дрова, носил тяжёлые сосновые шишки, собирал грибы. Никто никогда не слышал от него грубого слова или жалобы. Всё свободное время он посвящал молитве. С нею он начинал свой день, ею и заканчивал.
Порой, когда не было ни занятий в училище, ни домашних дел, Хорёк уходил из норки на весь день и возвращался домой под вечер, очень счастливым. Сначала родители не понимали, куда уходит Хорёк. И даже, по немощи своей думали, что он нашёл себе хорьчиху. Но однажды, тайно проследя за ним увидели, что приходит он на уединённую полянку в самой лесной глуши и, преклонив колена, радостно славит Господа чудесными гимнами. Эти гимны Хорёк писал сам.
В скоромные дни он не позволял себе ничего, только сухую былинку, да немного ключевой воды. А в среду и пятницу отказывал себе и в этом. Матушка не единожды просила его ослабить пост, но он отказывался на отрез.
Шли годы. Хорёк окончил училище с "Золотым жёлудем", от которого впрочем, отказался, говоря: "Не стяжаю себе богатств земных, ибо они даются на время".
И вот просит он своих добрых родителей: "Отпустите меня, о возлюбленная моя матушка и ты, о возлюбленный мой батюшка, в монастырь, что у ореховой рощи, ибо чувствую в себе силы послужить Господу в иноческом образе".
Ох и расстроилась хорькова матушка! Как мечтала она понянчить внуков!
Но не было предела любви её к своему верному чаду. Месяц подумала она и, уразумев пользу, что стяжает её возлюбленный сын в веках, сказала ему: "О мой пригожий Хорюшка! Кто как не я, матерь твоя, хочет пользы для тебя? Вижу, что мирская жизнь в тягость тебе и возгорелся ты к благочестивым подвигам! Что ж, иди, живи счастливо!"
Ах, как обрадовался отрок! Как слёзно благодарил он матушку и батюшку! Так слёзно, что пришлось им даже сушить одежды свои.
Не долго думая, собрался он в дорогу. А и не взял ничего, кроме старого плаща, да и посошка из ивового прутика. И тронулся в путь.
Шёл он пять дней и четыре ночи, лишь изредка останавливаясь на роздых.
И вот, подошёл он к ореховой роще. И в холме узрел многие печоры. И хоть монастырь был молод, печор было множество.
Тут же приклонил Хорёк колена свои и обратился к Господу, славя Его и прося вспоможения. И молился весь день. Так и нашёл его отец Барсук - настоятель Орехового монастыря. И наблюдал за ним, и слушал дивные по красоте гимны.
И вот, когда вечером восстал Хорёк от молитвы своей, подошёл отец Барсук и говорит: "Вижу я - велики твои духовные силы! Но не растратишь ли ты их в едином порыве? Знай, на пути твоём будет много искушений. Готовься к ним!"
Отвечал Хорёк: "Отче, не ты ли настоятель монастыря сего? Дерзну просить тебя - пусти меня к себе в обитель!"
"Коли послушаешься моего совета - быть тебе иноком, а коли нет, - ищи себе другой дороги!"
Так и поселился Хорёк в Ореховом монастыре, исполняя послушание. И смиренно сносил он и суровый устав, и тяжёлую работу.
Но прошла осень, пришла зима, а отец Барсук всё не звал его к себе.
И не удержался Хорёк - пришёл сам к нему Печору и говорит: "Отче! ужели не подхожу я к твоей братии? Ужель напрасны труды мои?"
-"Чадо!" - Отвечал Барсук - "Я уже и сам думал звать тебя! Вот есть у меня к тебе поручение. Выполнишь его - будешь иноком обители сей!"
И послал отец Барсук Хорька к Бобровой плотине к матушке Ондатре с поручением.
Обрадовался Хорёк и пошёл.
И придя к Плотине, узрел и множество зверей разношёрстных и домов питейных и даже, водный гуседром. И было ему так интересно, что не мог он не посмотреть на всё это. Ведь он и видел только что деревню да монастырь!
И зашёл он в кабак. И столько всего он увидел там нового! Услышал музыку весёлую, говор чудной! И не смог не попробовать всего нового и красочного!
И хоть попробовал он понемножку, но зато всего. Так что к матушке Ондатре Хорёк не попал. Собственно, его вообще больше не видели.
Хотя поговаривают бобры, будто видели вусмерь пьяного Хорька, который вразумлял Порося Лесного о вере христианской, а для пущей убедительности дал ему в рыло.
Но сам Порось этого не помнит, так как и сам надрался до поросячьего визга.
Впрочем, кто верит слухам?
 

March 13th, 2005

Инвокация @ 11:23 pm

kunitsa:

Трудами
</b></a>von_waldnacht

</span>
 

March 10th, 2005

невыдуманная история про №1 @ 08:35 pm

kunitsa:
****
Один священник был слаб до роскоши. И любил он красивые вещи от модных дизайнеров и ручки паркер и конфеты "Коркунов". И угощал он этими конфетами девочек и мальчиков. И поговаривали, что осбенно мальчиков. И за это мальчики его боялись пуще скарлатины и на службу к нему не ходили. А он расстраивался.
****
Однажды этот священник пошел преподавать в православную гимназию. Учил неофитов как правильно на литургии стоять, куда руки девать и заставлял зубрить "Евгения Онегина" наизусть.Потому, что его мама наизусть знала и он сам знал. Образованный был. И поговаривал:"Пушкин это наше все!" А потом его выгнали из гимназии, за то, что он вроде как деньги украл. Ну разве может человек, который "Онегина" наизусть знает, что-нибудь украсть? Нелепица какая..
****
Один батюшка не был батюшкой. Но таковым себя считал. Так и все привыкли и называли его-отец. Потому, что главное, это что внутри у человека.
****
Один батюшка не любил грешников. И при каждом удобном случае кричал, что их надо расстреливать. А потом ему голову проломили, а он даже ничего в ответ не сделал, потому, что он же все-таки бытюшка был. А те кто пробили, наверное его слова на свой счет приписали.
****
Один батюшка любил компьютерные игры. И на вопрос прихожан -"Батюшка, а компьютер это зло?", говорил, что зло-это то, что за компьютером сидит. И вообще людей не любил.
****
с продолжением...
 

практические апокрифы